Главное меню
Анатолий Тасминский. Барановичи: школа 1947 - 1954 (ч.2)
  • Категория:
  • Рейтинг:
    0.0/0
  • Активность:
    639

ШАГ НАЗАД, ДВА ШАГА ВПЕРЕД!

Начался новый учебный год, и первого сентября я пришел снова в седьмой класс. Итак, я – «второгодник».

 Первые дни нового учебного года всё, казалось, шло по-старому. Только теперь я на уроках сидел прилежно, а дома  усиленно штудировал учебники за пятый и шестой класс. За какие-то две недели решил все задачи из этих учебников. Удивлялся, как могло случиться, что я ничего ранее не усваивал – всё так просто! То есть, моя голова вдруг заработала «на все шарики», и учителям оставалось лишь направлять мои усилия в нужном направлении.

 О них – моих учителях, прекрасных людях, мне хочется рассказать подробнее.

УЧИТЕЛЬ МАТЕМАТИКИ МИХАИЛ АНТОНОВИЧ

Этого 60-летнего, высокого (мне так казалось), худощавого и  седого учителя мы, ученики, уважительно называли Мишкой. Как-то не увязывались его возраст, серьёзность и степенность со школьными тетрадками под мышкой. А ведь он был заслуженным учителем республики.

Михаил Антонович хорошо знал историю математики, и каждая новая для нас истина на его уроках как бы рождалась еще раз как ответ на житейскую проблему людей, из противоречий самой жизни. И вместе с готовым результатом  мышления людей нам демонстрировался метод, с помощью которого был получен этот результат, и мы получали этот результат вновь, через многие столетия. Через тридцать пять лет, когда я стану готовить себя к деятельности учителя математики, буквально за несколько часов восстановлю в памяти доказательства всех теорем и выведу все рабочие формулы алгебры, геометрии и тригонометрии. Ибо в руках у меня был метод получения знания, который мне некогда вручил Михаил Антонович.

Это он, наставник, в самом начале моего «второго года» сказал ободряюще: «Неужели ты думаешь, что не справишься?»  С ударением на «неужели».  Что-то магическое было в этой фразе: здесь и доверие тебе, твоим способностям, и в то же время вызов.

И второгодник удивил наставника своими успехами: выполнял не только домашние задания, но и более того, залезал по программе вперёд, решая задачи повышенной сложности из восьмого класса. Решение геометрических задач я сопровождал чертежами, выполненными чернилами, заправленными в рейсфедер, и с помощью циркуля и линейки, хотя ничего этого и не требовалось.

Я любил решать задачи на геометрическое построение. Здесь четко просматривались этапы: анализ, построение, доказательство, исследование. Эти этапы, как я впоследствии увижу, – инвариантны, неизменны  и обязательны для любого научного проекта. И когда я сам займусь научным поиском, школьный опыт решения задач на геометрическое построение мне очень пригодится.

По окончании седьмого класса мне выдали свидетельство, и  я увидел, что Мишка выставил «отлично» не только по геометрии (результат экзамена), но и по арифметике и алгебре, по которым мы аттестовались еще в пятом и шестом классах. Раньше там стояло сильно натянутое «удовлетворительно».

А когда сам стану учителем математики, то буду неоднократно ловить себя на том, что мои манеры поведения и методика преподавания сильно напоминают манеры и методику Михаила Антоновича.

УЧИТЕЛЬ ГЕОГРАФИИ ПОЛИКАРП ФОМИЧ

 «Паяльник» –  кличка этому учителю за горбатый нос. Какой мастер увлечь рассказом о странах, народах и их обычаях!  Говорил быстро, увлеченно, образно представляя то, о чем говорит.  Задумается… отвернется к окну, через полминуты – лицом к классу, и рассказывает, быстро перемещая свои выпуклые глаза вверх и вниз, затем влево и вправо, как бы оценивая высоту и протяженность хребтов Джунгарских ворот, или вращает глазными яблоками по кругу, восторженно описывая природу Швейцарских Альп. В такие мгновения весь класс замирал, и происходило сверхчувственное восприятие реальности. Впоследствии я побывал во многих уголках «необъятной Родины моей» и за границей и всякий раз вспоминал своего учителя географии, а порой извлекал из памяти его рассказ о том или ином уголке Земли.

«РУСАЛКА» НАТАЛЬЯ АНТОНОВНА

Наталья Антоновна, оценивая наши сочинения, обращала внимание лишь на содержание. Ошибки у неё шли отдельной статьей.  Впрочем, сочинений она не любила, и вот почему. Считала, что в сочинении учащийся должен показать собственное видение «рецензируемого» произведения. А это противоречило тогдашней установке: чем ближе это «видение» к официальному, тем ближе ученик к отличной оценке.

И потому наставница предпочтение отдавала изложению: важно уметь  изложить себе чужую мысль, а свою – другому.  

К каждому уроку Наталья Антоновна придумывала соответствующую мотивационную основу. Помню, однажды, войдя в класс и поздоровавшись с нами, она села за свой учительский стол и задушевно, как если бы это был разговор один на один, начала рассказывать:

«Однажды, в одной из петербургских общественных харчевень за столом сидел молодой паренек и читал газету. Если бы кто-нибудь заглянул к нему из-за спины, то мог бы увидеть, что парень, прикрываясь газетой, ест хлеб, который в харчевнях был обязательным на столе и дополнительно за который платить не надо.  Один из посетителей харчевни признал в парне сына богатого волжского помещика. А парень вскоре поднялся и пошел в редакцию журнала – он написал стихи…» И далее, не называя имени, Наталья Антоновна рассказывает о перипетиях судьбы таинственного для нас парня. И только минут через пятнадцать учительница называет тему занятия: «Творчество Н. А. Некрасова». На столе при этом появляется книга К. Чуковского «Мастерство Некрасова».

Я думаю, что нет необходимости доказывать, что литературу мы любили. В дальнейшем, я читал преимущественно классику – русскую, белорусскую, английскую, французскую. Никакая «макулатура» меня уже не сбивала.

ОНИ ПРОВЕЛИ ТОЛЬКО ОДИН УРОК

 На всю жизнь запомнился учитель-старичок, пришедший к нам из другой школы (кажется, из школы №9) только на один урок вместо заболевшего учителя физики. Я до сих пор помню его имя – Яков Александрович. Запомнился и его образ, и почти дословно все, что он рассказывал на уроке. А говорил он о творчестве в научном поиске, об учёных-подвижниках науки. Нет, наверное, это не случайно, что я помню до сих пор этого учителя (а ведь прошло с тех пор почти пятьдесят лет): то, что он сеял, было тем, что я искал еще ранее, начитавшись книг Жюль Верна и Перельмана, насмотревшись фильмов об ученых и путешественниках.

На том уроке мы изучали магнетизм. Помню, как учитель рассыпал на картонке железные опилки, а затем поднес под картонку магнит. И вот опилки устремились к единому центру, образовав симметричные фигуры. Магнит передвигается – и вместе с ним происходит смещение фигур, изменение конфигурации расположения опилок. Помню, я тогда подумал, что вот так и люди, наверное, поддаются влиянию сильной личности: сначала собираются вокруг неё, а затем следуют за ней, повинуясь ее магнетизму.

Сейчас, когда пишу эти строки, я, кажется, догадался, почему так тогда подумал. По-видимому, сам учитель физики подтолкнул нас к этой мысли своим комментарием к опыту. Подтолкнул, но не стал развивать эту мысль, посчитав, что мы не созрели для ее восприятия. Ан, нет, кто-то и клюнул.  

Также только один раз провёл урок у нас математики Василий Захарович Ковалёв (правда, до этого мне неоднократно приходилось бывать у него «на ковре» как у завуча). Но до сих пор помню, какое сильное впечатление Василий Михайлович произвёл на меня, когда, остановившись у классной доски и рассматривая различные фигуры, изображенные на ней, вдруг заявил (он немного заикался):

– Вот в уч-ч-чеб-ни-ках п-п-ишут, что угол – это ф-фигура. Н-нет, я с-с-с этим н-не с-с-о-гласен. Фигура – это п-п-лоскость, ограниченная со всех сторон линиями (прямыми, кривыми…).

Меня тогда поразила не столько содержательная сторона «ереси» Василия Захаровича, сколько  вот этот акт сомнения в незыблемость положений школьного учебника. И уяснил, что сомневаться можно, надо, и это даже интересно.

Потом в вузовском курсе философии древние мудрецы будут меня учить «подвергать все сомнению», ибо «сомнение уже есть половина мудрости».  Я к такому повороту своего мышления был готов после того урока Василия Захаровича.

Таким образом, те же учителя, у которых я «сел» на второй год, из врагов превратились в факельщиков, зажёгших передо мной свет знаний. Им удалось инициировать во мне бескорыстную и ненасытную любовь к знаниям, которую я буду нести всю последующую жизнь. Здесь надо четко обозначить: я сужу о своих школьных учителях по тому, что они мне дали, а не по тому, что они мне не смогли дать по независящим от них причинам, в том числе из-за наличного в то время низкого уровня развития педагогической психологии.


ОБУЧАЯ,  НАС ЕЩЁ И ВОСПИТЫВАЛИ

 Тогда я еще не знал, что самым первым (из семи) принципом обучения в советской школе был принцип коммунистического воспитания в процессе обучения. Когда же я сам буду преподавать в высшей военной школе, то встречусь с этим принципом в более обнажённом виде – он назывался принципом «партийности в обучении».

Жизнь показала, что, действительно, вместе с обучением осуществляется воспитание. Как прессы не бывает независимой, так и обучения не бывает без явных или неявных воспитательных целей. Если хотите узнать, каковы эти цели, посмотрите: а кто воспитывает, чем он живет, на кого работает.

Уровень методики преподавания напрямую сказывался на нашем ученическом самочувствии. Идеологические установки касались напрямую лишь учителей, а нас, учеников, они пронизывали невидимо, как рентгеновскими лучами. Насколько помню, почти на каждом уроке наши учителя вставляли кстати (да, наверное, и некстати) дежурные слова о заботе нашей партии и нашего правительстве о детях, о том, что Сталин думает о нас, детях. «Значит, и обо мне Сталин думает!» – делал я заключение, и мне становилось тепло.

Помню, на уроках учителя рассказывали нам, что, дескать, такие-то  и такие-то люди стали лауреатами Сталинской премии, читали нам газеты, посвященные этому событию. А в следующий раз предлагали нам  назвать новых лауреатов: «Ну, кто помнит фамилию хотя бы одного лауреата?».  Я, помню, назвал двоих, в том числе и некоего Георгия Андреева, который получил премию за проектирования каких-то большегрузных барж. Учительница меня похвалила (весьма редкое явление)!  Так вот, через двенадцать лет, в Ленинграде я окажусь за обеденным столом рядом с человеком, на пиджаке которого красовалась медаль лауреата Сталинской премии. Я, тогда курсант военного училища, воскликнул: «Ого!». Тот, польщенный моим вниманием, представился: «Андреев Георгий Фёдорович!.. Лауреатом я стал за разработку проекта большегрузной баржи». Ну, я тоже парень не промах, тоже нашёл, чем похвастаться: «А я за ваше лауреатство отхватил в свое время похвалу учителя».

Вообще-то, к воспитанию всегда были разные подходы. Даже такие…

 Как-то летом приходит в Дом пионеров на репетицию нашего танцевального кружка, в котором я занимался, дяденька с чудесной машинкой. Вращаются две бобины, с одной ленточка сматывается и на другую наматывается, и если поговорить в микрофон, то потом, смотав ленту обратно и пропуская её снова, можно услышать свои же голоса. Магнитофоном называется. О таком устройстве я слышал, да ни разу не видел. Короче, пришел к нам корреспондент местного радио с магнитофоном.

– Ребята! Хотите, чтобы завтра по радио вас услышали все Барановичи?

Ого! Все Барановичи! Вот здорово! Ну, конечно, хотим.

Оказывается, для этого надо лишь кое-что прорепетировать.

– Итак, – говорит дяденька, – представьте, что вы вернулись из туристического похода. Я спрошу вас: «Ребята! Откуда вы, такие загорелые и веселые?» А вы мне отвечайте хором: «Мы – из похода!» А я вас спрошу: «Что вы видели и делали в походе?» А вы вразнобой отвечайте: «Мы сидели у костра и песни пели… А я ловил бабочек… А я рыбу ловил…А я сплела из цветов венок… А я с Колей собирал гербарий…»  Итак, приступили!.. «Здравствуйте, ребята! Откуда вы, такие загорелые и веселые?..»

На следующий день, прихожу с улицы домой, а мне мама говорит:

–  Только что передавали, как вы вернулись из похода, и ты собирал гербарий! Вот чудо! И когда ты только успел?

Но это было только начало. Через дня три приходит какая-то тётенька в очках:

– Дети, вы читали книгу «Улица младшего сына» – о Володе Дубинине и его товарищах, как они боролись с фашистами?

Нет, никто не читал. Тогда она кратко рассказывает содержание, и, показывая на меня и ещё на одну девчонку, говорит:

– Сегодня после обеда в таком-то школьном лагере состоится обсуждение этой книги. Вот ты, и ты – вы пойдете туда со мной, и там встанете и скажете, почему вам понравился пионер-герой…  Да не беспокойтесь, у меня всё написано…  Я потом расскажу вашему учителю истории, и он вам поставит в новом учебном году по «пятерке». Договорились?
            Вот так меня дяденька и тетенька учили «втирать очки».

К счастью, такая метода не получила дальнейшего подкрепления: учитель истории и не подумал ставить мне «пятёрку».

А если бы подкрепление было, да ещё и не раз повторялись подобные случаи?

Кстати, через пятнадцать лет мне доведется офицером служить под началом одного из товарищей упомянутого Володи Дубинина, и у нас был общая тема для неслужебных разговоров, ибо ту книгу о подвиге пионера я всё-таки прочитал, еще в детстве.

Три года я занимался в танцевальном кружке Дома пионеров. Деревянное двухэтажное строение его находилось за спиной Банка и рядом с поликлиникой – но, увы, снесено. Нашим художественным руководителем два года была  профессиональный хореограф, бывшая балерина Нелли Петровна Воробьева, жена военнослужащего. И поставила она работу кружка основательно. На каждом занятии мы полчаса работали у «станка», как это заведено в хореографическом училище: разучивали позиции ног и рук, различного рода па (па куру, па глиссэ, па де баск…), пируэт (быстрый оборот тела вокруг вертикальной оси на полный круг на месте), туры (последовательный ряд поворотов на 360 градусов в движении).

Помню, наш педагог, глядя на меня, косолапого и неуклюжего, говорила, обращаясь к группе:

 Я не обещаю вам, что вы станете артистами балета или известными танцорами, ибо я не могу вдохнуть в вас талант, если его у вас нет. Но вы станете прекрасными почитателями искусства танца. Вы научитесь понимать танец и правильно оценивать его. Без изучения основ хореографии нельзя этому научиться. Придет время, и вы сможете танцевать по вдохновению, не считаясь ни с чем.

(Нечто похожее в свое время, оказывается, говорил поэт Николай Гумилев начинающим поэтам.)

Никакого таланта к хореографии у меня не было! Тем более – должных физических достоинств. И все же польза от занятий была, ибо всё, о чем говорила наша наставница, я, так или иначе, прочувствую в последующие годы.

*

Второй раз седьмой класс я окончил  на четвёрки и пятёрки.  Мы с мамой часто будем вспоминать её «шаг назад, два шага вперед». Я имею в виду мое второгодничество.

В этот период своей жизни я учитывал только ближайшие последствия моих поступков. Мои родители старались заглянуть далеко вперед и потому, порой, навязывали свои решения. Но затем, поняв, что за ручку они не смогут меня вести всю жизнь (при моих потребностях, в сугубо моих обстоятельствах жизни), родители стали поправлять себя: они стали учить меня самостоятельному видению и учету последствий от принимаемых мною решений.

В дальнейшем качество выбора линии поведения будет  зависеть сначала от того, насколько Я сам правильно сориентируюсь в жизненной ситуации, а затем, насколько Я сам правильно определю ориентиры для своего продвижения вперед.


Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar