Главное меню
Тасминский А.И. Трагедия на хуторе Белые Луги (ч.2)
  • Категория:
  • Рейтинг:
    0.0/0
  • Активность:
    1246

1950-Й ГОД. ТРАГИЧЕСКИЙ

Со стороны обстановка выглядела так. На хуторе Белые Луги живёт «тётка Александра», она занимает одну половину хаты вместе с младшим сыном Казимиром и дочерью Ниной (Антониной), в другой половине – дочь Анна с мужем. Старшая дочь, Ольга, с мужем и десятилетним сыном Богуславом живут в Новой Мыши. Анна и Нина работают в медпункте Полонки медсёстрами (специального медицинского образования у них нет, но они ранее окончили польскую школу – с правом работать младшим медперсоналом).

На расспросы любопытных о сыновьях и братьях, мать и сёстры отвечали: старшего, Петра, что был в войну солтысом, увели с собой немцы, насильно; Станислава тоже угнали немцы, и он, якобы, то ли в Польше, то ли в Германии, погиб; Виктор? – о нем ничего неизвестно, последний раз видели его перед уходом в военкомат. Казик, вот скоро шофёром будет – на курсах учится в Барановичах.

На самом деле было так. Петр и Виктор по ночам выполняли разные хозяйственные работы в дому и во дворе, а днём отсыпались в схроне. Вся семья надеялась, ждала: «советы» долго не продержатся – придёт Польша (а себя они считали поляками). А тут и слухи подоспели: дескать, скоро США и Англия пойдут войной против СССР  – и Западная Белоруссия точно отойдёт к Польше.

На всякий случай Пётр привёл свой арсенал в боевую готовность.

В Полонке, как и во многих других местах Западной Белоруссии, неспокойно. Убит хозяин хаты, в которой жил председатель Полонковского сельсовета. Через месяц убивают Константина Перехода, бригадира только что организованного колхоза; да и стал бригадиром этот трудяга не по своей воле: однажды накрыли его на незаконной рубке леса и шантажировали: возьмёшь на себя бригадирство в колхозе – простим, не возьмешь – посадим. В ноябре 1949 года убит председатель полонковского сельсовета Пётр Щербаков…

Чекисты (Управление МГБ Барановичской области) раскрыли и ликвидировали «националистическую организацию» поляка Мелешко (убит при аресте); арестовано больше десяти человек, в том числе заместитель руководителя организации Масюкевич, до ареста работавший в колхозе, а еще раньше, в военное время, – лихой красный партизан. При аресте было изъято оружие и самодельные шрифты для изготовления антисоветских листовок на польском и русском языках. Следствием установлено, что эта организация ставила своей задачей совершение терактов над местным партийным и советским активом и срыв мероприятий советской власти на селе.

Но неожиданно Масюкевича выпускают: якобы за отсутствием улик. Подполье в Белых Лугах насторожилось. Мать и сёстры заметили: Масюкевич что-то часто бывает вблизи хутора, но в хату заходить не решается. «Это – опасно!»

 

Шила в мешке не утаишь. Масюкевич не зря шнырял вокруг да около хутора. Заметил: некошеная трава вдруг за лунную ночь была скошена, долго стоявшие во дворе колоды что-то уж слишком быстро превратились в порубленные и аккуратно уложенные за хатой дрова…

Однажды оперативная группа МГБ подъехала к хутору. (Мне об этом рассказывал человек, которого чекисты посадили в машину в качестве проводника. «Ох, как я тогда боялся, что меня подстрелят Тасминские!» − признавался старик.) Тщательно обыскали хутор – безрезультатно. Ни братьев, ни следов их пребывания на хуторе.

Масюкевича убирают, и позже его будут судить за участие в группе Мелешко, дадут 25 лет; отбыв весь срок, он вернется в Полонку, еще поработает в колхозе.

А так как о существовании подполья на хуторе Белые Луги слухи упорно ходили, то чекисты решили досконально разобраться в ситуации, и для этого применяют испытанный приём: внедряют к хуторянам своего человека.

К Нине Тасминской, давно уже ждавшей своего суженого, – ей было под тридцать, и молодость постепенно уходила, – стал свататься молодой человек, «милиционер из Баранович». Познакомились они в Полонке, в медпункте, куда этот человек однажды обратился «за помощью»… Скоро стало известно: тяготится человек своим официальным положением, советскую власть не жалует, есть у него в Польше родственники – вот туда, в Польшу, и хотел бы «рвануть».

Мать насторожилась: что-то не нравилось ей в «ухажёре» дочери: то уловит его настороженный взгляд, то излишне любопытен. Да и дочь явно уступала жениху как внешне, так и по общему развитию – об этом намекали матери девчата с соседских хуторов…

«Ой, доченька, не накликала бы ты беды на свою голову и на всех нас…» – не раз высказывала вслух свою тревогу мать.

Но вот намечен день свадьбы – и затворники однажды явили себя перед «женихом». Познакомились. И было таких встреч несколько. Обговаривали всё: и собственно предстоящую свадьбу, и каким образом потом переместиться в Польшу…

Свадьба должна состояться в День Святой Анны – 26 июля 1950-го (по католическому календарю, 7 августа – по православному) – Нина разослала приглашения самым близким родственникам – в Барановичи, Козловичи, Новинки…

Накануне свадьбы на последние девичьи посиделки к Нине пришли её подруги-хуторянки. «Жених», польщённый вниманием девчат, преподнёс им сюрприз: есть фотоаппарат, и, если хотите, сфотографирую!

В те годы фотоаппарат был большой редкостью, тем более, в деревне, и «карточка на память» − лучший подарок!

(Кое-кто мне говорил, что тому чекисту удалось даже братьев снять; проверить это я не смог – не нашел фотоснимков. Да и где их искать? В архивах самого КГБ, разве. Впрочем, я всё-таки попытаюсь это сделать.)

За несколько дней до свадьбы в район Новой Мыши на армейских грузовиках прибыло воинское подразделение и стало вести подготовку к учениям (таковые в этих местах и в предыдущие годы проводились: устраивались окопы, блиндажи, ходили солдатики цепью…). Чекисты решили воспользоваться этой ситуацией.

Я пытаюсь восстановить события того дня, 26 июля 1950 г. В калитку хаты Тасминских на хуторе Белые Луги раненько утром стучится солдатик: просит дать водички попить да показать дорогу, он, бедолага, дескать, еще с вечера заблудился, не может выйти к своему подразделению, которое вчера стало лагерем неподалеку…

Дали солдатику водички испить, показали дорогу…

Только был то не солдат, а переодетый офицер-чекист, и его наметанный глаз определил: «подпольщики» – здесь!..

Через час к хутору подъехал войсковой грузовик, покрытый тентом…

Солдаты, ворвавшись в хату, приставили к стене мать, Казимира, Анну и Нину. Охранять их остался один солдат, остальные, следуя за офицером, бросились к лазу в схрон, и по тому как, не мешкая, они это сделали, хуторяне догадались: «жених» – предатель! Из посторонних только он один знал о лазе.

Казимир, улучив момент, когда охранник отвернулся, выхватил у того винтовку и выстрелил в упор в солдата (кое-кто мне говорил, что Казимир тогда застрелил «жениха»).

Анна, Нина и мать с душераздирающими воплями выбежали из хаты.

Те, кто направлялся к лазу, отпрянули назад.

Офицер выстрелом из пистолета уложил Казимира, солдаты – бросились за женщинами.

Анну, преследуя, ранили в грудь, – через несколько минут она скончалась.

Пытались найти в ближайших кустах (далее было болото) мать и Нину – безрезультатно.

В случившуюся паузу Пётр, Виктор и подоспевший к ним муж Анны выбрались из схрона, убили офицера (не знаю каким образом), после чего бросились на чердак хаты, где у них был спрятан пулемёт.

Пулеметная очередь «бандитов» и гибель офицера заставила чекистов переоценить обстановку: они не ожидали столь яростного вооруженного сопротивления. По рации было вызвано подкрепление, а пока чекисты вели из укрытий прицельный огонь по окнам и чердаку хаты.

Но вот подъехали ещё три войсковые машины. Началось окружение, солдаты стали пробираться к хате уже со стороны болота.

Армейский пулеметчик уложил наповал Петра, Виктора и мужа Анны, как только они, расстреляв все патроны, пытались покинуть чердак хаты и скрыться в кустарнике…

Тела Петра, Виктора, Казимира, Анны и её мужа (он был некоторое время еще жив, и вскоре, не приходя в сознание, скончался) грузовиком доставили в сельсовет Полонки для опознания сельчанами (и я беседовал с одним из тех «свидетелей»). Потом трупы, – сказывали люди, – были отвезены в лес, и там сожжены.

…Мать и Нина при первых выстрелах бросилась бежать − по кустарнику, вдоль болота. И – потеряли друг друга, как оказалось – навсегда!

Мать слышала, как разгоралась «страляніна», а затем вдруг всё разом смолкло… Когда мрак сгустился, явилась она на хутор, что в двух километрах. Там ее переодели, ибо платье женщины было изорвано в клочья… И там же узнала мать о гибели трех сыновей, дочери и зятя.

«Ой, доченька, што ты нарабила! Ой, чуло маё сердце: добром это не кончится…» – причитала мать. (Об этом мне рассказывала теперь старуха, а тогда десятилетняя девочка, дочь хозяйки хутора, давшей прибежище несчастной.)

Чуть стали видны очертания дерев, мать вышла из приютившей её хаты… Рассказывали люди: мать «тулялася», ходила, вокруг да около хутора день, второй… потом исчезла, и больше ее не видели… Куда ушла – неизвестно. Возможно, в родную деревню Горки, что в двадцати пяти километрах, и там её, несчастную, прятали… А куда ещё? В одночасье потерять трех сыновей и дочь – такое мать с места уже ничто не сдвинет.

Куда бежала Нина, я долго не знал, и только в 2010 году узнал, но об этом позже.

И хотя Ольги в тот трагический день не было на хуторе, – она собиралась идти (из Новой Мыши) туда  к обеду помогать организовывать застолье и принимать гостей, – ее судили, и, говорят, «дали» 20 лет. Не знаю, довелось ли отбывать ей заключение, но рассказывали люди: видели её через несколько лет на свободе – в сильном помешательстве рассудка.

Хуторской дом Тасминских местные власти разобрали и отдали на строительство больницы в Новой Мыши.  

Вот и всё, что до недавних пор мне удалось узнать о трагедии на хуторе Белые Луги. Ничего о жизни на хуторе, ничего о самих хуторянах: когда родились, как выглядели. И потому я продолжал искать…


ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзется.

 

2003-й год. В Полонке подсказали: о Тасминских из Белых Луг должен знать Роман В., житель деревни Важгинты – дескать, были у него какие-то отношения с «подпольщиками»: то ли патронами их обеспечивал, то ли был на связи своей старшей сестры с Петром Тасминским (якобы были между ними «какие-то» отношения).

Вхожу в хату, «не обращая внимания» на угрозы пса. В помещении хозяин, Роман В., человек лет на пять старше меня, его жена и дочь, приехавшая из города на выходные.

Здороваюсь, раскрываю свой российский паспорт, называю себя Тасминским из Москвы, высказываю предположение о возможной родственной связи с теми, кто погиб на хуторе Белые Луги летом 1950-го, и прошу помочь мне в раскрытии хода тех событий…

Роман вдруг встревожился:

– Не, не… ничего я не знаю, не ведаю, ничего не видел, ничего не слышал… Вот может знать Антэк, двоюродный брат тех «расстрельных», он живет в Тепливодах, это два километра отсюда… Или Генка, он тогда пастухом был, коней пас в ночном, он был свидетелем всех событий – и как окружали, и как стреляли… Правда, Генка уже давно как живёт в Польше… Нет, больше я ничего не знаю, не ведаю. И уходите. Вас, может быть, подослали из органов…

Ситуацию пыталась подправить дочь Романа.

– Ну, зачем ты так, папа! Пятьдесят лет прошло с той поры! Человек из Москвы приехал, хочет узнать что-нибудь про своих родственников…

Но Роман ушёл в глухую защиту…

Навестил я в деревне Тепливоды, двоюродного брата «расстрельных», Антэка – Тасминского Антона Викентьевича (73-х лет). Он из семьи Викентия Иосифовича, что жила в Язвинах; та хата в Язвинах сгорела уже после трагедии на хуторе Белые Луги (смолили забитого поросенка, и от паяльной лампы загорелась соломенная крыша), и вместе с хатой сгорели и документы, и фотографии.

Хорошо меня приняли Антон Викентьевич и жена его, Софья Ивановна. Угостили вином, накормили досыта, рассказали о предках, правда, не густо: знают, что дед имел 16 га земли, очень хороший хозяин был, а вот как звали деда по имени-отчеству – не знают. Сам Антон никогда не учился в школе, и потому (это в семьдесят лет!) ни читать, ни писать не умеет. Да и когда было учиться, если самые школьные годы прошли в период немецкой оккупации, а после войны – выживать как-то надо было, – вот и работал то пастухом в колхозе, то подсобным рабочим на животноводческой ферме, короче, типичная судьба крестьянина из западнобелорусской деревни.

Перехожу к расспросам о трагедии на хуторе Белые Луги. Но и здесь мне человек ничем помочь не может: не общался он с той семьей – слишком большая разница в возрасте была, да и таились они. Но, говорит, возможно, знает что-нибудь его брат Франэк, тот нередко бывал там – да и то, он, Франэк, сразу после войны «репатриировался» в Польшу, и там сейчас проживает… Или сестра Леокадия, живущая в деревне Заболотье (в пяти километрах) что-то знает − она старше Антона на три года, вот она, кажется, общалась с хуторянами и, может быть, что-нибудь вспомнит…

Перед отъездом вынимаю фотоаппарат – сделать снимок на прощание. Боже мой, какой страх появился в глазах у людей!

«Ой, зачем это? Да не надо…»

Пришлось отказаться от съёмки.

Через месяц подъехал в Заболотье – к только что упомянутой Леокадии Викентьевне Тасминской (фамилию не меняла, ибо ни разу не была замужем). Узнав о цели моего визита, 75-ти летняя женщина прямо с порога заявила: «Ничего не знаю, и вас знать не хочу – в общем, уходите!»

По городскому телефонному справочнику Баранович я установил, что на улице Комсомольской в таком-то доме и в такой-то квартире живут Тасминские. Звоню по найденному номеру, представляюсь. Очень приятный и вежливый разговор, женщина приглашает меня в гости: будет рада… Сам хозяин, Аркадий Антонович Тасминский, уже умер… Её, вдову, зовут Мария Васильевна, у неё два сына – Тасминские, оба живут в одном доме и в одном подъезде, она – у одного из них. Приглашает: приезжайте, я буду рада, поговорим.

Я в то время находился при больном отце и потому сразу воспользоваться приглашением не смог.

Звоню через две недели. Мария Васильевна, узнав, кто звонит – кладет трубку, гудки...

Ну, думаю, не расслышала женщина, или может я не туда попал, хотя… голос как будто тот же.

Звоню второй раз, через час. Мария Васильевна, узнав мой голос, бросает трубку.

Позже стало известно: Леокадия Викентьевна из Заболотья обзвонила всех близких ей Тасминских и организовала у них соответствующий настрой – супротив меня, ей незнакомого человека, напоминая всем о страшных чекистах. В общем, сработало чувство самосохранения сталинских времён.

Помню, сделал тогда я вывод: 2003-й год ещё хранит следы трагедии 1950-го года, и ничего у меня вот так, наскоком, не получится – придётся по крупицам собирать

И пять лет почти ничего нового. Но кто ищет, тот обязательно хоть что-то да находит, ибо подключается его величество случай.

В 2007-ом году приехал я из Москвы в Барановичи. Выхожу из вагона. Местный таксист (на частном извозе) берётся везти меня на улицу Дзержинского, к моей сестре.

Едем. Спрашиваю таксиста о погоде в Барановичах, не из местных ли он (вдруг, сын кого-либо из моих барановичских однокашников или знакомых)…

А таксист мне отвечает:

− Я местный, но не из самих Баранович, а из хутора… Белые Луги, что между Новой Мышью и Полонкой, это в пятнадцати километрах отсюда.

− !!!

Я потребовал срочно остановиться!

Дикий восторг обуял мной.

Оказалось, Василий Васильевич Черник – так звали таксиста – не только из Белых Луг (внук одного из соседей Тасминских – Переходов) и слышал о той трагедии, но он ещё и крещен «смертью» с одним из Тасминских из поселка Жемчужный, что в пяти километрах. Ехал он – то было летом 1982-го года – с Геннадием Тасминским из Новой Мыши в Полонку на автомобиле, за рулем был Геннадий. И врезалась их машина – лоб в лоб – в грузовик. Геннадий – 23 года ему было – погиб, Василий  с переломами ног – доставлен в больницу…

В тот же день Василий Васильевич отвёз меня на хутор Белые Луги, к тому месту, где когда-то находилась усадьба «расстрельных» Тасминских. В начале 1960-х, будучи юным пионером, в составе пионерского отряда высаживал Вася здесь сосны, ели и березки – будущую защиту колхозного поля от наступления болота.

− Вот здесь, в этом месте, стояла хата, − говорит и показывает Василий Васильевич. − А вот эта ямка − засыпанный колодезь. А вот тут был вход в схрон…

Я вижу густую траву и небольшую ложбинку…

С тех пор всякий раз, как я приезжаю в Барановичи, меня на вокзале встречает Василий Васильевич. За период, прошедший от нашей предыдущей встречи, у Василия обязательно накапливается новая информация, и мы едем на встречу с интересным человеком или на какое-то новое место, так или иначе связанное с судьбой Тасминских. К нам часто подсаживается Александр Николаевич Татаренко, он живет в Барановичах, изучает военную историю здешних мест (и «мои» Тасминские – в сфере его интересов).

Но даже с такой, почти божьей, помощью сведения я приобретаю с трудом и капля за каплей.

В 2008 году мне в Москву пришло электронное письмо от Татаренко, вот такого содержания:

 «Сегодня мы посетили больницу в Новой Мыши. И обнаружили там женщину на излечении, лет за 80. Она, как говорит медперсонал, временами, о чем-то вспомнив, заходится плачем… Упоминает Тасминских, хотя фамилия не та».

Я тогда не сообразил, что это могла быть Ольга из Белых Луг. (Ибо: почему она вдруг вспоминала Тасминских?) А теперь, увы…

Как я уже упоминал, перед свадьбой в июле 1950-го к Нине Тасминской в Белые Луги пришли подруги – на последние девичьи посиделки. И «жених», якобы, сфотографировал всю девичью компанию и даже раздал снимки девчатам.

При мне двое из тех хуторянок, теперь глубокие старухи, рылись в своих альбомах: «Была… Была…Дзе ж тая картачка! Дзесьцi была! Во дзiва! – няма»

И вот, наконец, звонок от моего помощника по поиску, Василия Черника: «Фотография найдена! Везу!»

– Вот, видите: это – Нина, третья справа, рядом – вторая справа – Аня… Тасминские!.. А вот эта, в белой рубашке под галстуком – Анна Переход, моя мама!.. А вот эту дивчину (Марию Переход) – крайняя слева –  солтыс Пётр Тасминский спас от угона в Германию, – скороговоркой докладывает Василий Васильевич.

Лето 2010 г. Я в Польше, в гостях у польских Тасминских, точнее, у Марии Викентьевны Тасминской и у ее брата Станислава, в г. Глогуве.

 В деревне Люкомин навестили мы с Марией 87-летнего Франтишека Викентьевича Тасминского.  Это двоюродный брат «расстрельных» Тасминских из Белых Луг и старший брат упомянутого выше Антона Викентьевича из Тепливод. Подобрав удобный момент, я затронул трагедию в Белых Лугах, спросил:

− А не появлялся ли у вас здесь, в Люкомине, кто-нибудь из Тасминских, что проживали в Белых Лугах, мать или ее дочь Нина? И что вообще вы знаете о той трагедии.

И вдруг слышу:

– Та трагедия произошла, когда я был уже в Польше, и потому сам ничего не видел. Но… ко мне приезжала несколько раз Нина, правда, последний раз – давно. Она вышла замуж и носит другую фамилию… Подробности той трагедии она мне не рассказывала, точнее, не могла рассказать, ибо, как только начинала, так впадала в истерический плач… Да вот… её адрес: городок такой-то, улица такая-то, дом такой-то.  А письма… Нет, не сохранились.

 Я ликовал! Узнать о том, что Нина, возможно, ещё жива, ее адрес в Польше! – такое мне могло только во сне присниться.

Увы, по указанному адресу о такой женщине и не слыхали, – установила Мария Тасминская, подъехав туда из Глогува.

Ну, что ж, осталась последняя надежда − Интернет. 

6-го октября 2010 г. вбрасываю в Интрнет запрос:

«…Кто что знает о трагедии на хуторе Белые Луги в августе 1950 г.? Тогда чекисты уничтожили трех братьев Тасминских − Петра, Виктора и Казимира, − прятавшихся от советских властей в схроне».

Через месяц, (5 ноября 2010 г.), проводя очередное «просеивание» информации через сети Интернета, вдруг обнаруживаю вот такую запись:

2010-04-13. Agnieszka Sobańska. I'm serching somebody who remember Tasminski's family... My grandmother was the only survived the slaughter of her family's NKVD in 1950 under the Baranovichi, where they lived. Helped her to survive and hide Kołosowski priest.

Привожу мой перевод:

 «Агнешка Собаньска. Ищу тех, кто помнит семью Тасминских… Моя бабушка была единственной, кто выжил при убийстве её семьи НКВД в 1950 г. под Барановичами, где они тогда жили. Помог ей спастись и прятал ксёндз Колосовский».

Получается, что на полгода раньше меня (она – в апреле, я – в октябре) к Интернету обратилась внучка Нины Петровны – со схожим текстом запроса!

Сообщил я о находке Марии Тасминской – в Глогув, и она тут же отослала две мои книги Нине Петровне (адрес узнала от Агнешки). В книгах я рассказывал о той трагедии – правда, в общих чертах, ибо на момент их написания никаких подробностей не знал.

Ждем ответа: я – в Москве, Мария – в Глогуве.

Но только через два месяца начала поступать в Глогув информация. Нина Петровна живет с дочерью Анной в том же городке, где мы ее искали, но на другой улице. А сама Агнешка, внучка 23-х лет, по линии другой дочери Нины – Терезы – студентка, живёт с родителями и учится в Познани. Есть у Нины еще и сын Гжегож (наверное, названный в честь несвижского ксёндза)… Появившись в Польше в конце 1950-х, Нина стала разыскивать брата Станислава – не нашла. Искала и через Красный Крест − в Америке, Великобритании и Франции, – не нашла.

Итак, Нина Тасминская в тот трагический день бежала в Гусинец (немного южнее Баранович) к своей тете – Эвелине Колосовской (Тасминской), матери несвижского ксёндза Гжегожа Колосовского… В 1955 году Нина вышла замуж, и на волне второй волны «репатриации» в 1958 г. перебралась с мужем в Польшу.  Агнешка сообщила, что бабушка очень разволновалась, когда узнала, что кто-то из Москвы ответил на письмо, размещенное в Интернете. Далее сообщалось, что Нине Петровне 90 лет и что ее подсознание настойчиво стирает всякое воспоминание о той трагедии, да и не намерена она с кем бы то ни было делиться пережитым, ибо «бабушка считает, что всё, что идёт с востока – ужасно, враждебно»…

Что ж, это типично польская черта: от России, «от востока», ждать только плохого.

А Интернет мне подкидывает еще одного помощника.
Вдруг получаю электронное письмо (на польском языке, и я привожу своей перевод) от племянника ксёндза Гжегожа Колосовского (адрес мой он, наверное, снял из приведённого выше моего интернет-обращения):

«Меня зовут Мечислав Колосовский. Моего дядю звали Гжегож Колосовский... Родственники наши (с хутора Белые Луги) не хотели вступать в колхоз. НКВД хотело их арестовать. К одной из дочерей стал ходить офицер НКВД, обещал жениться. В августе 1950 г., за день до свадьбы на празднование явились все братья невесты. Тогда пришла машина НКВД – всех арестоватьВся семья вбежала в дом и стала защищаться. НКВД вызвало по рации помощь, и вскоре пришли еще три машины. Были убиты все жители хутора, кроме матери и дочки – они убежали в лес. Мать долгое время бродила по деревням и хуторам. Другую ее дочь, Ольгу, доставили в больницу для нервно-психических больных… Ксёндз Гжегож запретил нам говорить о том случае с кем бы то ни было, ибо то были родные его матери, да и сам он имел проблемы с Советами».

Отпросившись с работы, Мария выехала к Нине Петровне, прихватив мои книги и фотографию девчат-хуторянок накануне «свадьбы» – при моём вот таком напутствии:

«Если старушка станет уклоняться от ответа на твои (мои) вопросы, то и не настаивай, дабы дополнительно не травмировать и так несчастного человека. Лучше поддержать старушку в ее радости детьми и внуками… Тут что поделаешь – нельзя лезть в душу человеку, если он не только того не хочет, но еще и опасается».

Через три дня получаю от Марии следующие сведения, полученные от Нины Петровны:

·               якобы ее мать, Александра, умерла в один год с отцом, то есть в 1936-ом году. (Но… это противоречит сведениям, которые я получил от четырех источников, в том числе из вышеприведенного письма Мечислава Колосовского);

·               что вышла она, Нина, замуж за полтора месяца до трагедии, точнее, 13 июня 1950 г. – так что ни о какой свадьбе в июле-августе 1950 г. не могло быть и речи. (Но ведь Анна, дочь Нины Петровны, уже назвала другую дату свадьбы – 1955-й год.);

·               и не признала Нина Петровна ни одной дивчины, что на групповом снимке, и... себя, в том числе! (Да, здорово защищается подсознание!);

·               фотографировать ни себя, ни родных Нина Петровна не разрешила, исключение сделала для дома, в котором она проживает;

·               сама Нина Петровна, понятно, после той трагедии ни разу не была в родных местах, но юных Анну, Терезу и Гжегожа их отец однажды свозил на хутор Белые Луги. Понятно, видели только пустырь, и ничего не было сказано им о когда-то случившейся там трагедии… (И только из моих писем узнали они, что у их бабушки были братья и сестры, – но теперь делают вид, что ничего не знают.)

Справка. Вытеснение. Есть такая форма психологической защиты, при которой психотравмирующий фактор исчезает из сознания, вытесняясь в наше бессознательное. Вытесняются из сознания гибель близкого человека. Вытесняются некоторые факты личной жизни, когда человек проявил себя не с лучшей стороны, некоторые желания, стремления, отрицательные черты характера, враждебность к близким… И чем больше вытесняется в бессознательное, тем менее человек ориентирован, тем чаще жизнь его то и дело заходит в тупик. На некоторое время это спасает от переживания, но неудовлетворенная потребность или неисправленный личностный недостаток рано или поздно приводит к другим формам психологической защиты или к болезни.

 

Как быть? Как излечивать или излечиваться?

 

Ответ мне известен. Всё вытесненное необходимо вернуть в сознание и осмыслить. Основная борьба с вытеснением – осознание его с помощью психоаналитических процедур…

Но! Уверен, нельзя ставить диагноз Нине Петровне, давать оценку или трактовать её поведение со слов других людей и вне реальной клинической работы с ней. И, тем более, этически неправильно делать это без её личной просьбы. Иначе не будет никакой разницы с тем насилием, которое испытала эта женщина в 1950-ом году.

 

Что делать? Тупик?

Пишу письмо в архив КГБ Республики Беларусь. Прошу: расскажите, как на самом деле происходили события лета 1950-го… Разумеется, приведя почти дословно всё то что было мною выше сказано.

Через месяц получаю ответ:

«…Ваше заявление, поступившее в КГБ Республики Беларусь, внимательно рассмотрено. Сообщаем, что интересующие Вас документы в отношении семьи ТАСМИНСКИХ в настоящее время не рассекречены. Кроме того, в соответствии с инструкцией «О режиме доступа к документам, содержащим информацию, относящуюся к тайне личной жизни», утверждённой приказом Председателя Комитета по архивам и делопроизводству Республики Беларусь от 03.07.1996 №21, запрашиваемые Вами архивные документы содержат сведения, относящиеся к тайне личной жизни граждан, и являются объектами ограничения использования. Учитывая изложенное, выполнить Вашу просьбу не представляется возможным…»

 

Я нашел в Интернете ту «Инструкцию» («О режиме доступа…»), и там, действительно, чётко сказано:

«…Не разрешается сообщение государственным архивом сведений, содержащих тайну личной жизни граждан, при исполнении запросов юридических и физических лиц, в том числе генеалогического характера, за исключением случаев, когда такие сведения запрашиваются наследниками или близкими родственниками этих граждан, а также в случаях, предусмотренных настоящей Инструкцией».

Я не наследник Тасминских из Белых Луг, не их близкий родственник, так что претензий к чекистам не имею… Меня, конечно, удивляет, что и через 60 лет документы в отношении семьи хуторян Белых Луг не рассекречены. Но радует то, что некогда страшная организация (НКВД, КГБ) стала такой защитницей прав человека!

А вот и самое последнее. В сентябре 2011 года, спустя три месяца после получения ответа из КГБ Беларуси, в Интернете на сайте Мозохина О.Б., бывшего работника КГБ СССР, нахожу следующее сообщение – одно из примечаний –  в его книге «Террористические организации националистов в западных областях Украины, Белоруссии и Прибалтики»:

«Бандгруппа Тасминского состояла из кулаков и дезертиров Советской Армии. Будучи убеждены в том, что скоро начнется война между США и Англией против СССР, они перешли на нелегальное положение и занялись бандитской деятельностью».

 

Вот такое краткое полуофициальное оформление статуса «группы» Петра Тасминского. Без раскрытия содержания «бандитской деятельности» кулака Петра и дезертира Виктора.

 

Я не случайно эпиграфом к очерку о трагедии на хуторе Белые Луги выбрал мысль моего наставника, профессора психологии Петра Гальперина: «Самое важное в жизни – правильно сориентироваться в ситуации, требующей действия, и правильно ориентировать его исполнение». Ибо в этом суть трагедии.

Тасминские из хутора Белые Луги не сориентировались в ситуации… Родина – это земля, где ты вырос, заговорил на местном языке-диалекте, где похоронены твои предки,  и её надо защищать, освобождать от фашизма – неважно, в составе какой армии, советской или польской. Братья не пошли ни туда, ни сюда. И поплатились головой. Погибли пять членов той семьи, впрочем, шесть, – и Станислава сюда надо причислить.

Нет, это ещё не всё. Психически неполноценной стала Ольга, а её 11-летний сын – что с ним сталось? На всю жизнь получила глубочайшую душевную травму Нина. А что можно сказать о матери этих несчастных людей? Не думаю, что прожила она долго после той трагедии. Рикошетом зацепило, травмировало всех близких и дальних родственников. В том числе и меня, автора этой книги.

 

*

P.S. В одно из своих посещений «хутора Белые Луги», задался я вопросом: а почему так эти места назвали?

Кого ни спрашивал, все пожимали плечами: ну, назвали так, вот и всё.

Но однажды, июльским днём, увидел: окрестные луга-то белые(!) – от ползучего клевера, называемого в народе белая кашка. Цветет белый клевер с мая и до глубокой осени. Растёт по полям, лугам, берегам водоёмов и обочинам дорог, на пастбищах и возле жилья; да и в посевах его можно увидеть − правда, в роли сорняка. Его охотно поедает всякий скот (здесь что важно: этот клевер устойчив к вытаптыванию и стравливанию скотом, быстро отрастает). И очень хороший медонос! Сто килограмм мёда – белого, ароматного,  − сообщают справочники, –  можно собрать с гектара при сплошном произрастании этого клевера.

Вдыхаешь полевой воздух… Дышишь не надышишься!

Но как только вспоминаешь о трагедии шестидесятилетней давности, так сердце перебои начинает делать…

Почему-то пришли из подсознания стихи Эдуарда Асадова:

А счастье, по-моему, просто

Бывает разного роста:

От кочки и до Казбека,

В зависимости от человека!

Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar