Главное меню
Тасминский А.И. Трагедия на хуторе Белые Луги
  • Категория:
  • Рейтинг:
    0.0/0
  • Активность:
    1796

ТРАГЕДИЯ

НА хуторЕ Белые Луги

Самое важное в жизни –

правильно сориентироваться

в ситуации, требующей действия,

и правильно ориентировать

исполнение этого действия.

П. Гальперин

Жили мы тогда в Барановичах (сестра моя там до сих пор живет).

Шесть лет, с 1948 по 1954 гг., пока мы с сестрёнкой росли, мама держала двух коз – поить нас, детей, целебным козьим молоком.

Козы были не только нашими кормильцами, но и в какой-то степени воспитательным средством. Во время летних школьных каникул мы их по очереди пасли. Пасли то на территории завода, на котором работал наш отец, то на территории военного городка – у стрельбища и на «конских горках» (в польские времена здесь отрабатывали скаковые навыки уланский полк и дивизион конной артиллерии, а ныне на этом месте стоит БарГУ – Барановичский государственный университет). Тем самым мы, во-первых, постоянно находились при деле и, во-вторых, целыми днями бывали на открытом воздухе.

В военном городке тогда стояли два авиационных полка и полк внутренних войск НКВД (в/ч 7434). Так что нам с сестрой, стоя у обочины дороги  и удерживая за ошейники коз, доводилось  иногда пропускать грузовые автомобили с летчиками в кожаных куртках – они ехали на аэродром, или с солдатами «краснопогонниками» – они, сказывали люди, ехали на боевые операции (якобы ещё много бандитов в окрестных лесах было) или на учения.

А по вечерам в субботу и в воскресенье с такими же как и сам пацанами я пробирался в клуб «краснопогонников», и там, устроившись на полу перед первым рядом, смотрел фильмы – разные, но почти все они были о войне и несли на себе воспитательную нагрузку. Несколько раз даже довелось присутствовать на торжественных собраниях «краснопогонников», и там выслушивать рассказы ветеранов о подвигах чекистов части в годы войны и даже уже в наше мирное послевоенное время.

А однажды – то было летом 1950 г. – грузовики  повезли «краснопогонников» к хутору Белые Луги, что недалеко от Баранович на захват… Тасминских.

 Наверное, я видел и машины и тех солдат…

С того дня прошло более шестидесяти лет, но я до сих пор по крупицам собираю сведения о том, что собственно случилось в тот день Сначала собирал стихийно, не проявляя инициативы: кто-то обмолвится, проговорится – и в памяти появлялась зарубка. Наверное, скорее собирало моё подсознание, нежели сознание. И только занявшись сбором материалов по своей родословной, подошел к этой теме вплотную. Но почему и зачем?

Да, наверное, потому, что говорил голос родственной крови – и хотелось разобраться. Зачем? Наверное, чтобы кто-то из «наших»  сделал выводы, «намотал на ус»...

 


Загадочный вызов к чекистам

Осенью 1950-го моего отца, Иосифа Игнатьевича Тасминского, загадочно вызвали в управление МГБ (НКВД) г. Барановичи (в этом городе мы жили вот уже как три года, и потом родители мои проживут в нём более пятидесяти лет, до своих последних дней).

Уточнив некоторые моменты биографии отца – из крестьян, студент, офицер-артиллерист, комиссар партизанского отряда, два года назад исключен из партии большевиков за неуплату членских взносов… во время войны, чекист – сам бывший партизан и, как оказалось, из соседнего отряда (и также не плативший в военную пору взносов) – стал вспоминать и свои партизанские времена. Беседа еще больше оживилась, когда выяснилось, что они оба даже участвовали в одной и той же партизанской операции, имели общих знакомых, о послевоенной судьбе коих немного поговорили.

 Прощаясь, чекист спросил: а не имеет ли Иосиф Игнатьевич родственников, Тасминских, – в Барановичах или в Барановичской области? Якобы он, чекист, где-то эту фамилию слышал…

– Нет, таковых не было, – уверенно отвечал отец, – ибо родился он и вырос на Полесье, под Глуском, и, кроме своих близких родственников там проживающих, никаких Тасминских не знает – тем более, здесь, в западной части Белоруссии.

На полпути к дому, отец задался вопросом: а собственно, зачем его вызывали? Ответа не нашел, и это стало тревожить.

 В тот день вечером, после игр, я возвращаюсь домой, слышу тревожного оттенка разговор отца с матерью: «И с чего это?.. Да никого наших здесь нет, и не было…»

Новый знакомый

И только через семь лет тайна того вызова моего отца в НКВД прояснилась. В 1957-ом году к нам, в Барановичах, постучался человек лет 65-ти, в шляпе и под галстуком, назвался: Гец Иван Игнатьевич. Он прочитал в городской газете две статьи о моем отце: одну – о его успешной производственной деятельности, другую – о его участии в июне 1941-го в обороне Баранович от фашистов, и теперь Геца интересовали не подробности упомянутых в статьях событий, а… сама фамилия, − и вот почему.

– Мать жены моей, Софьи Ивановны, – продолжил Гец, – в девичестве носила фамилию… Тасминская, родом она из Козлович, деревеньки, что в тридцати километрах от Баранович. Так вот, мать Софьи  как-то рассказывала, что в начале 1914-го ее родные собирались навестить своих родственников, Тасминских, некогда перебравшихся под Глуск; однако та поездка не состоялась – из-за начавшейся Первой мировой войны… А Тасминских в Барановичах и районе ныне, наверное, будет человек пятьдесят!

− Так вот оно что! – встрепенулся отец. – В детстве своём я слышал от кого-то, что дед мой (Иван Фомич Тасминский. – А.Т.), приехал под Глуск откуда-то с Запада… А ведь точно – Барановичи как раз и есть тот запад, на западе Белоруссии… Осенью 1940 г., будучи офицером-артиллеристом, приезжал я в Барановичи – за молодым пополнением в Красную Армию… Между Барановичами и Новой Мышью со своей батареей стоял я 26 июня 1941-го – не зная, что не только не пускаю врага на Минск и далее на Москву, а… защищаю ещё и свою прародину!.. И вот судьба меня опять сюда привела, устроила на работу именно здесь! Возможно, здесь и корни рода нашего… Надо же такому быть!

И тут отец вспомнил странный вызов в НКВД – в 1950-ом году! Поведав о том Гецу, спросил:

– А не мог ли быть тот мой вызов в НКВД как-то связан с действиями местных Тасминских?

− Связан, да ещё как! – оживился Гец и тут же почти на шёпот перешёл. − Дело в том, что летом 1950-го чекисты провели операцию по ликвидации «бандгруппы Тасминского», ушедшей в подполье еще в 1944-ом году на хуторе Белые Луги – это за Новой Мышью, в 16 км от Баранович… Те Тасминские ждали возврата Польши на эти земли, не принимали советскую власть с её колхозами и порядками и прятались в схроне – дабы быть подальше от глаз соседей и властей. Выйти на «бандитов» чекистам удалось, лишь внедрив к ним своего человека под видом жениха к одной из дочерей хозяйки хутора. Была проведена чекистская операция… Братья Тасминские оказали вооруженное сопротивление… Погибли пять членов семьи – три брата и их сестра с мужем, да схвачена еще одна сестра; матери и младшей из сестёр удалось бежать… По ходу следствия шла проверка всех Тасминских – как в районе, так и в самих Барановичах. Вот и вас проверяли…

− Да… трагедия! – тяжело вздохнул отец. – Значит, и меня проверяли на принадлежность к тому «подполью»?

− Так как Тасминские из Белых Луг были двоюродными моей Софье, то получается, что какое-то, пусть дальнее, но родство с ними могло быть и у вас… Тогда по Тасминским прошёл большой переполох! Хотя… никого из двоюродных и троюродных чекисты не тронули, ибо подпольщики в течение шести лет после войны ни с кем из родственников не выходили на связь… Но проверили всех… Даже сейчас, через десять лет, никто из наших вслух, тем более в присутствии постороннего человека, не коснётся того трагического события.

Такая «новость» восторга у моего отца не вызвала. Он прошёл войну со всеми её тяготами и лишениями, побывав в ипостасях офицера-артиллериста, окруженца, командира взвода и комиссара партизанского отряда, – и закончил опять офицером артиллерии под Кенигсбергом, в логове врага… Потерял мать и брата (их расстреляли фашисты), много боевых товарищей. И вот теперь такая новость: были другие Тасминские – в какой-то степени родственники, кои поступали в точности до наоборот: не принимали ни советскую власть, ни победительницу Красную Армию, и даже подняли оружие против них! Такое в голове  у отца никак не укладывалось.

И потому, наверное, отец в последующем никогда о том событии не упоминал, и на любые мои  попытки что-то узнать подробнее, отмахивался: «Да зачем тебе это?!»

Тридцать лет я прослужил в Советской Армии – в Казахстане и России, лишь в отпуск с семьей наезжая к родителям в Барановичи. Понятное дело, погруженный в служебные и семейные хлопоты, я практически не обращался к


годам минувшим – не до того было… Ушел на пенсию, и, казалось, можно осмотреться, отдохнуть. Да вот дети подросли, учиться в вузе стали – помогай! А тут и «перестройка» – лихие 1990-е годы,  переломка привычного уклада жизни – подоспела. Крутись, вертись! Внуки стали подрастать – другой круг проблем и хлопот!

          В 2000-ом году, когда мне довелось проводить много времени у отца (он прожил почти 92 года, и умер в ноябре 2003 г.), стал я заниматься изучением своей родословной и, разумеется, не мог обойти трагедию на хуторе Белые Луги.

 

Козловичи и хутора

В конце XIX-го века в фольварке Козловичи «жил да был» Иосиф Иванович Тасминский, и было у него три сына и дочь – Пётр, Викентий, Фабиан и Эвелина.

Эвелина вышла замуж за Колосовского из деревни Груды, что возле Баранович, южнее, и родила ему шестерых детей; один из них станет несвижским ксёндзом.

В пору Столыпинской аграрной реформы (1906 г.), направленной на развитие хуторских хозяйств, крестьянин, пожелавший создать хутор, имел право получить землю в одном месте (а не как ранее – лоскутками), и мог распоряжаться этой землёй без любых ограничений – продавать, дарить, обменивать. И стали вырастать хутора − как грибы после дождя (но для этого надо суметь сколотить немалую сумму) и… сокращались помещичья землевладения… Всё это хорошо, если бы только эта «хуторизация» не расшатала общинный коллективизм, присущий российскому крестьянству и укрепила в нём частнособственническую психологию (что это такое – мы, бывшие советские люди, сейчас познаём).

 


Хуторизация и раскрестьянивание.

«Столыпинская реформа» – с её «хуторизацией» определила дальнейший уклад жизни семьи Иосифа Тасминского.

Петру и Викентию отец нашёл места для хуторов (Белые Луги и Язвины) в двух километрах друг от друга – между деревнями Важгинты (Ważginty) и Заболотье (Zabłocie). О самом Иосифе Ивановиче мне удалось узнать лишь то, что это был искусный земледелец: какое-то время он был управляющим у помещика, затем, обустроив сыновей на хуторах и выдав дочь замуж, принял приглашение и перебрался в Польшу, под Варшаву – для обмена аграрным опытом, как он сам объяснял односельчанам и родным. Там его следы и затерялись (для меня).


 


Жена его, Стефания Викентьевна, некоторое время заправляла хозяйством сына Викентия в Язвинах; потом, уяснив, что пришла пора, передала фольварок (хутор) сыну.

У Викентия росли три сына – Франтишек и близнецы Антон и Тадеуш,[1] и три дочери – Сюзанна, Леокадия и Виктория.

В Белых Лугах работы пруд пруди:  120 ульев с пчелами и сад, как мне сказывали люди, аж в 360 дерев! (Что-то не верится.) Якобы старший из братьев, Пётр, ежегодно нанимал вагон железнодорожный для вывоза мёда в Польшу на продажу. Пётр уговаривал своих двоюродных и троюродных, что жили в Козловичах, Новинках и Язвинах: нате вам ульи, занимайтесь пчеловодством! Увы, никто не пожелал новое ремесло осваивать, – ведь испокон веков только и знали, что занимались земледелием, и с ней, землёй, забот хватает – в общем, не до пчёл.

 

Призыв в Красную Армию

Призывают парней в Красную Армию.

Барановичский военкомат прислал повестку на хутор Белые Луги – Виктору. Собрали всей роднёй хлопцу рюкзак, поплакала мать, и пошёл он на большак – добираться в Барановичи.

 Отец мой, бывший в ту пору лейтенантом-артиллеристом в Полоцке, увозил «новобранцев» из Баранович, и вот что рассказывал много лет спустя:

«Помню, как мы, два офицера, вели колонну босых парней из Баранович. В  полотняных «кашулях» и «портках», с «торбами» за спиной шли парни. У многих из них были черные, заскорузлые от работы на земле руки. В Минске, при пересадке, видел, как люди сторонились нашей «орды»: "И где их только нашли, таких оборванцев?»

Виктор попал в команду, за которой приехали «покупатели» из Воронежа,  –  в авиацию, точнее, в батальон аэродромного обеспечения. И вскоре парень прислал фотографию «Привет из Воронежа!» Да не только родным, но и друзьям своим, товарищам прислал (у них  я и нашел её, спустя семьдесят лет.

Ходят слухи

Ох, эти слухи! Вот некоторые:

·     скоро немецкие войска придут сюда. (И ведь пришли!);

·     Сикорский в Англии создал армию в полтора миллиона человек, и скоро у нас не будет Советской власти – Англия и Германия заключат договор, и они вместе с Турцией ударят по Советам.

 Активизации слухов содействовали военные учения, проводимые частями ближайших гарнизонов Красной Армии: проходка техники и больших подразделений нередко приводили к уничтожению посевов озимых культур.

Вот и раздумывали хуторяне: стоит ли проводить посевную – ведь все равно война всё вытопчет?..

Однако вековая привычка победила: вышли в поле.

Но тут – ВОЙНА, и с нею ОККУПАЦИЯ

 

Семья – в сборе!

В первые дни войны воронежский аэродром, на котором служил Виктор Тасминский, подвергся сильной бомбардировке немецкой авиацией… Увидев десятки сожжённых, ни разу не взлетевших самолётов, горы трупов, Виктор убедил себя, что «советам» войну эту не выиграть, и жизнь свою нет смысла класть за то, к чему и так душа не лежала, и направил свои стопы на… запад. (Что это, как не дезертирство?)

Наступавшие немцы сквозь пальцы смотрели на обросших и истощённых красноармейцев, бредущих без оружия в западном направлении. А партизанское движение только-только зарождалось: там-сям сбивались отдельные партизанские группы, и только в некоторых местах – на Полесье, объединившись в отряды, наносили врагу ощутимые удары…

Через полгода, в декабре 1941-го, изрядно потрёпанный, оборванный и обросший явил себя Виктор перед матерью, братьями и сестрами.

Мать была довольна: вся семья в сборе!

 

Солтыс

По просьбе сельчан Пётр стал солтысом, то есть старостой. Это был, по мнению всей семьи, наиболее подходящий вариант его трудоустройства, ибо оккупанты могли втолкнуть его в полицию, либо просто отправить в Германию – на работы. А будучи солтысом можно было обеспечить безопасность всей семьи.

Стал Пётр солтысом, и тут же перебрался в Полонку, что в пяти километрах. Там стоял небольшой немецкий гарнизон – взвод моторизованной жандармерии. Можно было оперативно решать служебные дела и… быть под защитой. А защищаться было от кого: уже в апреле 1942-го тот взвод жандармерии подвергся нападению группы из десяти человек. Правда, в первый раз нападавшими были не партизаны (на месте боя остались лежать пятеро), а работавшие в Полонке и в соседних деревнях у жителей военнопленные. Через неделю уже партизанская группа напала на тот же взвод, убила двоих жандармов и, прихватив пулемёт и несколько винтовок, скрылась, потеряв двоих своих. Потом наступило длительное затишье: партизанские группы, объединившись в отряды, стали заниматься более крупными «делами» − подрывали железнодорожные магистрали и эшелоны, взрывали мосты, нападали на крупные гарнизоны, но… в любой момент могли явиться и расправиться, как с немцами, так и с солтысом – «прислужником оккупантов».

В обязанности солтыса входило – кроме всего прочего – помогать оккупантам собирать для отправки в Германию на принудительные работы дешевую рабочую силу, а также организовывать «трудовую повинность» на местах: жителей, начиная с пятнадцатилетнего возраста, привлекали к сбору оружия и трофеев, на погрузочно-разгрузочные работы, на разминирование шоссе и железных дорог…

К Петру, – как сказывали мне те, кто его знал в те годы, – за всё его «правление» не было претензий у сельчан. Да, приходилось ему по приказу немецких властей собирать молодёжь для отправки в Германию на работы, но и делал он всё, что мог, для спасения сельчан от угона, и несколько раз это ему удавалось. Но вот брата родного, Станислава, Петру не удалось остановить – тот… сам запросился в Германию: ничего, я там выживу, еще и вам, может быть, помогу… И действительно, братишка устроился садовником где-то в оккупированной Польше и стал присылать бодрые письма. Писал, писал и… перестал писать. Каким-то образом пришла весть: мол, погиб парень где-то там, в Польше. Однако, надежда на то, что Станислав жив, в семье оставалась.

Организовывал солтыс сбор оружия – в лесу и на болотах. Правда, соберут двести единиц (винтовок, гранат…), а принесут к немецкой управе десятую часть того. Каждый из «несунов» нет-нет, да и спрячет в укромном месте «единицу»: потом можно будет либо продать партизанам, либо самому пригодится. Как-то Пётр наткнулся на пацанёнка, который укладывал в ямку ящик с винтовочными патронами. Сделав вид, что не заметил, прошёл Пётр мимо, но место запомнил... Да и у самого солтыса было свое потаённое место, и там: пулемёт «Максим», четыре винтовки, десяток гранат-лимонок… «А вдруг пригодятся!»

Казимир, младший из братьев, десяти лет, ходит в белорусскую начальную школу в Важгинтах (немцы знали, что делали!). Там подлежали освоению: белорусский и немецкий языки, арифметика, природоведение, история, география, рисование, ручной труд, пение и физподготовка... Учился хлопец слабенько, отличался лишь своим неуправляемым поведением – в соответствии с возрастом. А однажды, − рассказывал мне его бывший одноклассник, − Казимир был замечен за школьным зданием (хата): курил… с наставником!

Будни хуторской жизни в период оккупации мне неизвестны, и потому я сразу перехожу к следующему этапу.

 

Оккупанты изгнаны. Радостно встретили Красную Армию жители и Баранович и района.

Но как быть дальше хуторянам нашим?

Шел 1944 год. Фронт подходил, точнее, возвращался к Барановичам.

Люди подсказывают: Пётр, поберегись! – «Советы» жестоко преследуют всех, кто сотрудничал с немцами – так что Сибири тебе не миновать, и это в лучшем случае, не то и к стенке могут поставить! Предупреждали из добрых побуждений.

Из Полонки Пётр перебрался к себе на хутор.

Был человек, и вдруг его не стало. По окрестным хуторам и деревням прошёл слух: наш солтыс то ли сам ушёл с отступавшими немцами, то ли те заставили его уйти с ними.

В июле 1944-го года – как только вся Белоруссия была освобождена – стали работать военкоматы. Молодёжь только что освобожденных от оккупантов деревень и хуторов должна была сделать выбор: вступать в Красную Армию или в Войско Польское. И в том и в другом случае пойдёшь на запад – бить фашистов в их логове… Пойти в Красную Армию означало вызвать недовольство пропольски настроенных односельчан, да и «леса», где скрывались отдельными группами «аковцы».[2] А не пойдёшь – ты дезертир, с вытекающими из этого последствиями, по законам военного времени…

Тем не менее, на хуторах стали появляться то пешие, то конные солдаты в новенькой форме Войска Польского. Это – местные парни, только что призванные. Они скоро пойдут освобождать Польшу!

А те, кто остался вне армии, будут задействованы в восстановлении разрушенного «народного хозяйства».

Справка 1. Красная Армия за три года войны, с июня 1941-го по июнь 1944-го, понесла значительные потери в живой силе, и потому по мере освобождения оккупированных областей она пополнялась за счет бывших партизанских формирований и призыва населения освобождённых районов. Однако к «западникам» – жителям западных областей Советского Союза, возвращённых незадолго до начала войны, находившимся под немецкой властью и часто активно сотрудничавших с оккупантами – было особое отношение. Призывников из этих областей «фильтровали», отсеивая «предателей» и «неблагонадёжных»; даже служба в советском партизанском отряде не считалась абсолютным алиби.

И снова слухи, например, такой: «Скоро западные области Белоруссии будут возвращены Польше! С помощью Великобритании и США». 

Поражает то, что слухи эти имели под собой реальную основу. Лишь в 1990-е годы стало известно, что  Черчилль еще до окончания войны отдал секретный приказ о разработке операции «Немыслимое». Цель: «принудить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи – за счет выдавливания Советов из Польши и Восточной Европы». Начало – 1 июля 1945 года. Новый блицкриг, новая тотальная война?! Предполагались, в частности, оккупация территории Советского Союза, крупные морские операции, прежде всего на Балтике, бомбардировка промышленных центров в глубине СССР с использованием стратегической авиации. Боевые действия должны были охватить  Ближний Восток, Персию и Ирак. План делал особый акцент на использовании в этой войне остатков вермахта.

И полонизированная местная молодежь в массовом порядке стала уклоняться от призыва. Многие призывники прибегали к членовредительству: впрыскивали под кожу керосин, прикладывали ядовитые травы, делали на теле расчесы и т.д. Или молодежь не являлась на призывные пункты, а то и разбегалась по пути к ним – кто по домам, а кто пополнять ряды антисоветских подпольных формирований.

В августе 1944 г. пришла повестка из военкомата в Белые Луги. В телогрейке и с рюкзаком через плечо явился Виктор Тасминский в Барановичский военкомат.[3] Но узнав, что призывников собираются распределить по действующим войсковым частям (да ещё военком стал интересоваться: «А где твои братья – Пётр и Станислав? – вот, они по семейному списку значатся»), Виктор решился…

Оставив на сборном пункте рюкзак, – мол, я где-то рядом и скоро вернусь, – Виктор поспешил на окраинную улицу Колпиницкую – там жила двоюродная сестра Софья с мужем Иваном Гецем… Решено было переждать некоторое время у них, а затем перебраться на хутор – присоединиться к Петру в схроне.

Более месяца таился Виктор среди ульев, лишь ночью заходя в дом. Но вот Софья на рынке нашла Ольгу и передала весточку от Виктора, и через день пришла Анна и, дождавшись сумерек, под видом крестьянина, идущего за возом, провела брата домой, в Белые Луги.

Итак, подполье! Почти вся семья в сборе! Мать, трое сыновей − Пётр, Виктор, Казимир (ему 12 лет), и три дочери. Нет только Станислава – «Да убережёт его Бог!»

Пётр и Виктор затаились в схроне вблизи хаты. Был у них еще и запасной схрон – в лесочке, недалеко от деревни Важгинты: у Петра была там дивчина.

А как с усадьбой, гектарами земли? Да, в пору начальной коллективизации  «раскулачили» Тасминских в Белых Лугах по полной программе: урезали гектары, оставив 30 соток приусадебных; отняли единственную рабочую лошадь; забрали почти все ульи; оставили сад в 20 деревьев.

Затворничество продолжалось шесть лет.

 

 продолжение

Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar